Первый год обучения давался мне тяжело. Мне было страшно, стыдно, одиноко. В голове было множество мыслей и идей, но из-за языкового барьера они превращались в односложные предложения. Каждый урок становился испытанием. Входя в аудиторию, я чувствовала, как к горлу подступает ком, а внутри я словно превращалась в маленькую девочку и вновь проживала целую бурю детских чувств, тревог и проекций. Потребовалось время, прежде чем я смогла понять, что именно со мной происходит.
Но чем глубже я погружалась в аналитическую психологию, тем яснее и ярче начинал раскрываться мой внутренний мир. Постепенно стал проявляться мой собственный внутренний миф, но не как придуманная история, а как живая структура образов, повторений, страхов, стремлений и смыслов.
О личных мифах я, вероятно, ещё напишу отдельно. Но этот текст я хочу связать не только с собой. Последний месяц одна та же сказка снова и снова проявляется во внешнем мире — в разговорах, в образах, в случайных совпадениях, текстах и ассоциациях. Это сказка о Красной Шапочке. И, возможно, именно поэтому мне захотелось посмотреть на неё не как на привычную детскую историю, а как на архетипический сюжет о переходе, различении, красном цвете, волке и той встрече с бессознательным, которая может стать началом взросления или моментом поглощения.
Историю о Красной Шапочке мы привыкли считать милой и поучительной. Однако, если посмотреть на неё глубже, через призму психотерапии, фольклора и аналитической психологии, то перед нами открывается почти средневековый horror-сюжет с поглощением, подменой, соблазнением, с мертвой плотью, утратой и разрушеной инициацией.
На мой взгляд, это не просто сказка о непослушной девочке, это почти путеводитель по тем состояниям, в которых человек оказывается захвачен чужим сценарием, не распознаёт опасность, смешивает близость с поглощением, а живое с мёртвым.
Эрик Берн считал, что ранние сказочные сюжеты могут быть важны для понимания жизненного сценария человека. Дети нередко просят снова и снова читать одну и ту же сказку, разыгрывают её в игре, идентифицируются с определённым персонажем. Для Берна это могло быть неслучайным, сказка иногда становится символической формой уже складывающегося жизненного сценария. Речь идет о том, что у ребенка закладываюся особенности личности и это влияет на то, какой жизненный сценарий выберет ребенок.
С позиции аналитической психологии я бы сказала несколько иначе, не сказка буквально определяет судьбу человека, а скорее бессознательное узнаёт себя в определённом сюжете. Ребёнок выбирает историю, потому что она каким-то образом совпадает с его внутренней реальностью, семейной атмосферой, тревогами, конфликтами или ещё неосознанным образом будущего.
Сказка становится не инструкцией, а зеркалом, она показывает, какую роль человек бессознательно примеряет на себя: жертвы, спасателя, соблазнителя, изгнанника, героя, ребёнка, который не может выйти из леса.
Но вернёмся к Красной Шапочке.
Нам знакома с детсва версия сказки, где пришли охотники и спасли девочку, это версяя более позняя, но у первоначальной версии конец был печальным.
Жили были три покаления женщин (бабушка, мама и дочь), а вот здорового мужского начала в этой системе не было, отцовская фигура отсутствовала. Вдруг появился волк, мужского пола. Опасный, хищный и соблазнящий манипулятор. Мораль проста: мужчины портят жизнь -оглянуться не успеешь. Это прямое указание юным девушкам о «волках» в человечьем обличье. Но мало того, что волк сьел бабушку (мог бы уже и успокоиться), так он буквально уговорил раздется и залезть к нему в постель девочку, а после чего сьел ее. Хэппи энда не случилось, про охотников Перро не писал, а более ранняя версяя еще интереснее.
Вот так и получилась ода мужскому обьюзу и женской виктимности.
«Красную Шапочку» интерпретировали очень много психоаналитики, фольклористы, структуралисты, феминистские авторы, историки культуры.
Например Эрих Фромм интерпретировал сказку в ключе матриархально-патриархального конфликта, сексуальной символики и женского взросления. У него волк не просто опасный мужчина, а фигура мужского/патриархального начала; бабушка и девочка — женская линия. Фромм видел в сказке следы более древнего мифа, где женское начало поглощается или вытесняется мужским.
Например Бруно Беттельхейм в книге The Uses of Enchantment дал одну из самых известных психоаналитических интерпретаций. Для него Красная Шапочка это девочка на пороге пубертата; красный цвет связан с сексуальным пробуждением, волк — с соблазнением, опасностью инстинкта и незрелой встречей с сексуальностью. Это классическая фрейдистская линия.
В оригинальной версии сказки вместо шапочки у девочки накидка с капюшомом красного цвета. Окончание первой версии сказки (самая ранняя версия) тоже более интереснее, чем привчной нам сказки. Волк убивает бабушку. Из ее мяса готовит кушанье. Из крови-напиток. Вот тебе и канибализм в лучших традициях «Молчания ягнят». Девочка ест плоть и пьет кровь. После чего волк сьедает девочку, которая сьела бабушку. Кстати, кошка пыталась предупредить девочку, что она ест останки бабушки, но волк убил кошку, запустив нее деревянным башмаком.
Ранние устные варианты сказки фиксировались во Франции, а сюжет имеет сложную европейскую историю. но в чем тут мораль? Кто здесь положительный герой, а кто отрицательный?
Моя личная амплификация такова.
В древней европейской мифологии красные уборы носили не милые девочки, Это был наряд покойников, гномов и пришельцев в из потустороннего мира. Вспомним хотя бы шапочки эльфов Санта Клауса. А волки наоборот персонажи положительные, он не только санитар леса, но и защитник мира живых, пограничник, как и собака (Цербер например). В русских народных сказках волк спасает Василису, например, вместе с Иваном-Царевичем из царства мертвых от Кощея-Бессмертного. Волк в Красной Шапочке самонадеяно пытается остановить нашествие ходячих мертвецов.
В оригинальной сказке видимо речь шла о том, что у женщины умерла дочка, она так сильно тосковала, что дочка вернулась. Не ожила, а именно вернулась. Зомби в красном капюшоне, бегает между миром живых мама и миром мертвых (бабушка). Пришлось волку вмешаться накормить ее гуляшом из бабушки и потом уничтожил.
И что мы из этого видим, так это то, что нужно научится отпускать. Нарабатывать навык отпускать людей. И живых и мертвых. Нельзя позволять себе застревать в реакции горя надолго. А то будет как в сказке, придет «мертвец» за тобой, в том смысле что ты сам станешь как зомби, умрешь психически продолжая существовать физически. Инфантильное бегство от реальности главный тренд сегодняшнего дня. Сказка это не про то, что помогает детям уснуть, про то, что помогает проснуться взрослым. Вы думаете, что читаете ребенку сказку про девочку, но активируете архитипы в бессознательном. Транслируете ему коды по которым человечество выживало (или сходило с ума) последнюю тысячу лет.
А что если теперь посмотреть с перспективы Юнга
В юнгианской перспективе волк, если читать именно через Анимус (мужское проявление женщине), то структура становится намного жёстче и интереснее. Волк не просто «поглощает девочку». Сначала он поглощает старшую женскую фигуру, затем заставляет девочку бессознательно включить её в себя. То есть негативный Анимус разрушает связь с женским родовым знанием и подменяет её собой.
Бабушка здесь может означать не только старость или беспомощность, а внутреннюю женскую преемственность, это и телесное знание, инстинктивную мудрость, опыт женской жизни, способность различать опасность. Девочка получает эту «пищу» не от матери и не через осознанную передачу, а из рук волка. Поэтому она усваивает женское наследие в искажённой, насильственной форме.
Психологически это можно сформулировать так:
Негативный Анимус не просто запрещает женщине опираться на женскую линию. Он заставляет её принять её через унижение, страх и отчуждение так, что собственная женская природа начинает переживаться как нечто стыдное, мёртвое или опасное.
Волк в этой сцене становится носителем чужой интерпретации реальности. Он говорит: «Это еда». Девочка не знает, что принимает в себя бабушку. Это напоминает захватывающий Анимус: он называет вещи вместо женщины, определяет смысл её опыта и лишает её собственного различения. Так же мне кажется нужно учитывать последовательность. Уничтоженив бабушку произошел обрыв живой связи с женской мудростью и защитной функцией рода. Скормленив девочке блюдо из бабушки произошла насильственная интроекция: девочка принимает в себя женское начало, но не как ресурс, а как травматический, неосознаваемый материал. Когда волк переоделся в бабушку произошла подмена образа Великой Матери хищным мужским комплексом. Девочка думает, что обращается к женской фигуре, но фактически разговаривает с волком. Приглашение раздется и лечь в постель это кульминация захвата: не встреча с Эросом, а утрата субъектности внутри чужой власти.
В этой версии негативный Анимус как и волк он не приходит открыто как враг. Он говорит голосом бабушки, предлагает «пищу», определяет, что реально, и постепенно захватывает тело, речь и сознание девочки.
Но есть принципиальная деталь: в устных вариантах девочка нередко спасается без охотника, собственной хитростью. Это меняет смысл. Позитивный Анимус не обязан являться внешним спасителем-мужчиной. Он может проявиться внутри неё как способность к различению, стратегии, речи, обману хищника и выходу из захватывающей ситуации. То есть не «мужчина спасает женщину», а женское эго начинает само производить функцию ясного действия и границы.
И всё же сказка о Красной Шапочке не даёт одного окончательного ответа. Она не сводится ни к предупреждению о «плохих мужчинах», ни к истории о женской беспомощности, ни к буквальной морали о послушании.
Как и любой подлинно архетипический сюжет, она выдерживает несколько уровней прочтения одновременно. В ней есть страх перед лесом и чужим, тревога перед сексуальностью и взрослением, тема утраты, разрыв женской преемственности, опасность подмены близости поглощением. Есть и более глубокий вопрос: что происходит с человеком, когда он перестаёт различать собственный голос и голос того, кто говорит от имени любви, заботы, морали или авторитета?
Волк страшен не только потому, что он хищник. Он страшен потому, что умеет быть похожим на того, кому доверяют. Он говорит голосом бабушки, предлагает пищу, определяет реальность, приглашает приблизиться. Именно поэтому встреча с ним становится не просто внешней опасностью, а психологическим испытанием различения.
В юнгианском смысле речь идёт не о том, чтобы уничтожить волка внутри или вовне. Инстинкт сам по себе не является врагом. Опасным он становится тогда, когда сознание ещё слишком слабо, чтобы его распознать, назвать и выдержать. Когда человек не знает, где заканчивается любовь и начинается захват, где забота превращается в контроль, а где верность превращается в отказ от себя.
Хочу обратить ваше внимание, что в ранних вариантах сказки есть важная деталь: девочка не всегда ждёт спасателя. В некоторых версиях она находит способ выйти из ловушки сама. И в этом, возможно, заключён более зрелый смысл сказки. Спасение приходит не только извне. Оно начинается в момент, когда внутри появляется способность сказать: «Я вижу, что происходит». Когда возвращается собственный голос, собственное различение, собственная воля. Появляется внутренняя опора.
Наверное, поэтому сказки не устаревают. Они не просто развлекают детей и не только пугают нас древними образами. Они продолжают говорить о психических ситуациях, которые повторяются в новой одежде, в отношениях, семьях, зависимостях, группах, идеологиях, в нашей неспособности отпустить прошлое или вовремя заметить опасность.
Мы читаем ребёнку историю о девочке в красном капюшоне, волке и лесной дороге. Но бессознательное слышит совершенно не детский сюжет, а более древний вопрос: умеешь ли ты различать? Знаешь ли ты, чей голос звучит внутри тебя? Сможешь ли ты выйти из леса, не потеряв себя?

Mevr. drs. A. Lobach

Увидела у девушки, которая ведет тренинги и консультации, но не имеет психологического образования (академической базы), очень хлесткое замечание, дословно:
«Если вы видите психолога который работает с конкретной темой, то в большинстве случаев он проживал тот самый кризис в своей жизни, темы и специализации не берутся из книжек.»
Ну и я хочу написать от себя теперь свое мнение.
Личный опыт-не равен профессиональной компетентности.

В настоящее время всё чаще продаётся идея, что если человек сам прошёл через развод, абьюз, токсичные отношения, утрату или тяжёлый кризис, то он уже почти автоматически может помогать другим с тем же запросом. А после окончания каких-нибудь психологических курсов начинает называть себя психологом.
С профессиональной точки зрения это очень слабая логика.

Пережить кризис, это не равно понимать психику. Пережить травматические отношения, не значит уметь распознавать травматическую привязанность, зависимую динамику, перенос, повторение, расщепление, стыд, регрессию, особенности структуры личности или различия между разными уровнями личностной организации. Курсы сами по себе тоже этого не дают.
Проблема не в дополнительном обучении как таковом. Проблема, когда человек без академической базы и без понимания психологии как науки в целом осваивает отдельные техники, несколько популярных концептов и начинает выдавать это за полноценную профессиональную квалификацию.

Тздесь вместо системного знания появляются фрагменты, всего по немногу. Немного про чувства, немного про границы, немного про контакт, немного про травму, немного про самоценность — и всё это начинает использоваться как универсальный ключ ко всем человеческим проблемам.

Но наша психика не так устроена!
Без общей психологии, возрастной психологии, клинической психологии, психопатологии, теории личности, психодиагностики, понимания травмы, кризисных состояний и профессиональной этики очень легко перепутать одно с другим. Депрессию можно спутать с «непрожитыми чувствами». Травму — с «трудным опытом». Пограничную динамику — с «сильной эмоциональностью». Компульсивное повторение — с «уроком, который человек не понял». Насилие — с «плохо выстроенными границами».

Именно здесь начинается псевдопомощь.

Когда у человека нет серьёзной академической подготовки, он нередко опирается не на клиническое мышление, а на личную идеологию. Не на понимание структуры психики, а на собственную историю, вместо дифдиагностики, узнавание знакомого сюжета. Не профессиональную дистанцию, а эмоциональное слияние с клиентом.

Отсюда и появляются опасные формулы:
«Я сама через это прошла, поэтому точно знаю, что вам делать».
«Я работаю только с тем, что прожила сама».
«Чтобы помогать, не обязательно долго учиться — достаточно личного опыта и практики».
Нет.
Личный опыт может быть ресурсом. Может усиливать чувствительность к теме. Может влиять на выбор профессионального интереса. Но если он подменяет образование и системную подготовку, он становится не преимуществом, а риском.

Специализация не возникает ни из личной драмы, ни из коротких курсов. это результат многолетнего опыта. Сначала обучение, ты за 6−8 лет пси фака понимаешь что тебе интересно, потом углубляешься в одну из парадигм и нарабатываешь опыт. Специализация строится на фундаментальном образовании, длительной подготовке, практике, супервизии, интервизии с коллегами, личной терапии, этике и способности не путать клиента с собой.

Поэтому для меня маркер профессионализма очень простой: не «я это прожил»,
а «я понимаю, что именно здесь происходит, в каких границах я могу работать и где мои знания заканчиваются».


«Я буду внимательно разбираться вместе с вами, понимать границы своей компетенции и не обещать того, чего не могу профессионально дать».